Неточные совпадения
Малейшего повода довольно было, чтоб
вызвать это чувство из глубины
души Захара и заставить его смотреть с благоговением на барина, иногда даже удариться, от умиления,
в слезы. Боже сохрани, чтоб он поставил другого какого-нибудь барина не только выше, даже наравне с своим! Боже сохрани, если б это вздумал сделать и другой!
Да, тут есть правда; но человеку врожденна и мужественность: надо будить ее
в себе и
вызывать на помощь, чтобы побеждать робкие движения
души и закалять нервы привычкою. Самые робкие характеры кончают тем, что свыкаются. Даже женщины служат хорошим примером тому: сколько англичанок и американок пускаются
в дальние плавания и выносят, даже любят, большие морские переезды!
Еще
в прошлом году, когда собирался я вместе с ляхами на крымцев (тогда еще я держал руку этого неверного народа), мне говорил игумен Братского монастыря, — он, жена, святой человек, — что антихрист имеет власть
вызывать душу каждого человека; а
душа гуляет по своей воле, когда заснет он, и летает вместе с архангелами около Божией светлицы.
Эти унизительные моменты
души человеческой, это хождение ее по мытарствам, эта животная жажда самоспасения — ужасны и
вызывают иногда содрогание и сострадание к преступнику даже
в следователе!
Для погруженной
в себя русской
души, получившей сильную православную прививку, многое не только чуждо и непонятно
в поляке, но неприятно, отталкивает и
вызывает вражду.
— Беспременно скажи про нас, — говорила ей старуха Меньшова,
в то время как Маслова оправляла косынку перед зepкалом с облезшей наполовину ртутью, — не мы зажгли, а он сам, злодей, и работник видел; он
души не убьет. Ты скажи ему, чтобы он Митрия
вызвал. Митрий всё ему выложит, как на ладонке; а то что ж это, заперли
в зàмок, а мы и духом не слыхали, а он, злодей, царствует с чужой женой,
в кабаке сидит.
Уединение и водка
вызывали в нем прилив откровенности, желание излить тяжелое горе, угнетающее
душу, и он начинал бесконечный рассказ о своей молодой загубленной жизни.
Я решился писать; но одно воспоминание
вызывало сотни других, все старое, полузабытое воскресало — отроческие мечты, юношеские надежды, удаль молодости, тюрьма и ссылка [Рассказ о «Тюрьме и ссылке» составляет вторую часть записок.
В нем всего меньше речь обо мне, он мне показался именно потому занимательнее для публики. (Прим. А. И. Герцена.)] — эти ранние несчастия, не оставившие никакой горечи на
душе, пронесшиеся, как вешние грозы, освежая и укрепляя своими ударами молодую жизнь.
Я, конечно, грубо выражаю то детское различие между богами, которое, помню, тревожно раздвояло мою
душу, но дедов бог
вызывал у меня страх и неприязнь: он не любил никого, следил за всем строгим оком, он прежде всего искал и видел
в человеке дурное, злое, грешное. Было ясно, что он не верит человеку, всегда ждет покаяния и любит наказывать.
Раньше он иногда сомневался
в их осуществимости, иногда какое-то нехорошее чувство закрадывалось
в душу, но теперь ему стоило только
вызвать в своем воображении дорогие черты, и все делалось необыкновенно ясно, всякие сомнения падали сами собой.
Правда, природа там печальна и сурова, но сурова она по-русски, здесь же она улыбается и грустит, должно быть, по-аински, и
вызывает в русской
душе неопределенное настроение.
Будь он самый грубый, животный человек, но если
в душе его не замерло народное чувство, если
в нем не перестало биться русское сердце, звуки Глинки навеют на него тихий восторг и на думные очи
вызовут даже невольную сладкую слезу, и эту слезу, как заветное сокровище, не покажет он ни другу-приятелю, ни отцу с матерью, а разве той одной, к кому стремятся добрые помыслы любящей
души…
Однажды, я помню, мне стало прямо жутко от той страшной опустошенности, какую подобная ломка может
вызвать в женской
душе.
Но чем ближе подходило время моего отъезда, тем больший ужас одиночества и большая тоска овладевали мною. Решение жениться с каждым днем крепло
в моей
душе, и под конец я уже перестал видеть
в нем дерзкий
вызов обществу. «Женятся же хорошие и ученые люди на швейках, на горничных, — утешал я себя, — и живут прекрасно и до конца дней своих благословляют судьбу, толкнувшую их на это решение. Не буду же я несчастнее других,
в самом деле?»
Обыкновенная жизнь, когда я был здоров, когда никакая опасность мне не угрожала, не
вызывала так ярко наружу лежащего
в глубине
души, беспредельного чувства материнской любви.
— И как мило помирились, — отвечает Александров. — Боже, как я был тогда глуп и мнителен. Как бесился, ревновал, завидовал и ненавидел. Вы одним взглядом издалека внесли
в мою несчастную
душу сладостный мир. И подумать только, что всю эту бурю страстей
вызвала противная, замаринованная классная дама, похожая на какую-то снулую рыбу — не то на севрюгу, не то на белугу…
Конечно, эти ежедневные упражнения казались бы бесконечно противными и
вызывали бы преждевременную горечь
в душах юношей, если бы их репетиторы не были так незаметно терпеливы и так сурово участливы.
Прошло около месяца. Гиршфельд только что вернулся из Москвы, куда ездил для окончания последних дел и решил наконец приступить к «шестовскому» делу. Время казалось ему самым удобным. Князь Владимир
в блаженстве, около своей ненаглядной Агнессочки, и, считая Николая Леопольдовича главным устроителем этого блаженства, слепо верил
в его дружбу. Ни малейшее сомнение
в уме, практичности и честности его поверенного не могло закрасться
в его
душу. Гиршфельд
вызвал его к себе «по делу».
Этот звук царственного поцелуя болезненно отозвался
в душе Хрущева, и как тогда, так и теперь,
вызвал на его глазах горячие слезы.
Долго стоял Коваль на мосту, провожая глазами уходивший обоз. Ему было обидно, что сват Тит уехал и ни разу не обернулся назад. Вот тебе и сват!.. Но Титу было не до вероломного свата, — старик не мог отвязаться от мысли о дураке Терешке, который все дело испортил. И откуда он взялся, подумаешь: точно из земли вырос… Идет впереди обоза без шапки, как ходил перед покойниками.
В душе Тита этот пустой случай
вызвал первую тень сомнения: уж ладно ли они выехали?
Впрочем, сестра подчинилась доводам брата, но на этот раз он ошибался: заботясь об устранении внешних
вызовов, Максим забывал те могучие побуждения, которые были заложены
в детскую
душу самою природою.
Другое дело настоящий пожар: тут ужас и всё же как бы некоторое чувство личной опасности, при известном веселящем впечатлении ночного огня, производят
в зрителе (разумеется, не
в самом погоревшем обывателе) некоторое сотрясение мозга и как бы
вызов к его собственным разрушительным инстинктам, которые, увы! таятся во всякой
душе, даже
в душе самого смиренного и семейного титулярного советника…
Степан Трофимович сумел дотронуться
в сердце своего друга до глубочайших струн и
вызвать в нем первое, еще неопределенное ощущение той вековечной, священной тоски, которую иная избранная
душа, раз вкусив и познав, уже не променяет потом никогда на дешевое удовлетворение.
Мать заметила, что парни, все трое, слушали с ненасытным вниманием голодных
душ и каждый раз, когда говорил Рыбин, они смотрели ему
в лицо подстерегающими глазами. Речь Савелия
вызывала на лицах у них странные, острые усмешки.
В них не чувствовалось жалости к больному.
Эти молчаливые похороны без попов и щемящего
душу пения, задумчивые лица, нахмуренные брови
вызывали у матери жуткое чувство, а мысль ее, медленно кружась, одевала впечатления
в грустные слова.
Мать засмеялась. У нее еще сладко замирало сердце, она была опьянена радостью, но уже что-то скупое и осторожное
вызывало в ней желание видеть сына спокойным, таким, как всегда. Было слишком хорошо
в душе, и она хотела, чтобы первая — великая — радость ее жизни сразу и навсегда сложилась
в сердце такой живой и сильной, как пришла. И, опасаясь, как бы не убавилось счастья, она торопилась скорее прикрыть его, точно птицелов случайно пойманную им редкую птицу.
Теперь
в душе с
вызовом думалось о папе и представлялось, как бы я ему ответил: „Нет уж, прости! Подлецом я быть не хотел!“
Но мы, собственные его дети, чувствовали к нему некоторый почтительный страх; как мне и теперь кажется, он был слишком серьезен и ригористичен, детской
души не понимал, самые естественные ее проявления
вызывали в нем недоумение.
Когда
душа спит, бездействует, тело неудержимо подчиняется тем проявлениям чувств, которые
вызывают в нем поступки людей, окружающих человека. Люди зевают, и он зевает; люди горячатся, и он горячится; люди гневаются, и он гневается; люди умиляются, плачут, и у него выступают слезы.
Уныние есть такое состояние
души, при котором человек не видит смысла ни
в своей, ни во всей жизни мира. Избавление от него есть только одно:
вызвать в себе лучшие мысли свои или других людей, которые были тобою сознаны и которые объясняли тебе смысл твоей жизни. Вызывание таких мыслей совершается повторением тех высших истин, которые знаешь и можешь высказать сам себе — молитвой.
Надо уважать всякого человека, какой бы он ни был жалкий и смешной. Надо помнить, что во всяком человеке живет тот же дух, какой и
в нас. Даже тогда, когда человек отвратителен и
душой и телом, надо думать так: «Да, на свете должны быть и такие уроды, и надо терпеть их». Если же мы показываем таким людям наше отвращение, то, во-первых, мы несправедливы, а во-вторых,
вызываем таких людей на войну не на живот, а на смерть.
— Я думала или, лучше скажу, я была даже уверена, что мы с вами более уже не увидимся
в нашем доме, и это мне было очень тяжело, но вы, конечно, и тогда были бы как нельзя более правы. Да! обидели человека, наврали на него с три короба и еще ему же реприманды едут делать. Я была возмущена за вас до глубины
души, и зато из той же глубины
вызываю искреннюю вам признательность, что вы ко мне приехали.
Он поддается внушению и сам же
вызывает его, прельстившись добродетельным, например, героем или мелодраматическим негодяем с «искрой
в душе».
Как-то зимой Михаил Провыч принес
в редакцию «Артиста» свою рукопись, и собравшийся кружок сотрудников просил его прочесть что-нибудь из нее. Михаил Провыч прочел несколько отдельных сцен, которые то захватывали
душу, то
вызывали гомерический хохот.
И, глядя с прежним
вызовом, Нинка стала говорить, что у нее две «
души», — поганое слово, но другого на место его у нас еще нету. Две
души: верхняя и нижняя. Верхняя ее
душа — вся
в комсомоле,
в коммунизме,
в рациональном направлении жизни. А нижняя
душа против всего этого бунтует, не хочет никаких пут, хочет думать без всяких «азбук коммунизма», хочет иметь право искать и ошибаться, хочет смотреть на все, засунув руки
в карманы, и только нахально посвистывать.
«Всё залоги, конечно», — подумал Кожемякин. Запах табаку и нафталина
душил его и щипал
в носу,
вызывая желание чихнуть.
Впечатления механически, силою тяжести своей, слагались
в душе помимо воли
в прочную и вязкую массу,
вызывая печальное ощущение бессилия, —
в ней легко и быстро гасла каждая мысль, которая пыталась что-то оспорить, чем-то помешать этому процессу поглощения человека жизнью, страшной своим однообразием, нищетою своих желаний и намерений, — нудной и горестной окуровской жизнью.
Но всего более угнетало Кожемякина отношение окуровцев к женщине, оно с печальной ясностью обличало
в тёмных
душах людей присутствие чего-то страшного, что — он чувствовал незаметно прилеплялось и к его
душе грязным, ядовитым пятном,
вызывая соблазнительные, тревожные мысли и стыдное, болезненное напряжение
в теле.
Всегда пасмурный и холодный Петербург пугал его. Воспоминания не только детства, но даже юности и зрелых долгих лет, проведенных Павлом Петровичем наследником престола,
вызывали в его
душе горькие воспоминания.
То же чувство успело запасть и
в душу Петра, и оно, может быть,
вызвало его на потешные игры, сделавшиеся началом образования у нас регулярного войска.
Но,
вызывая всё это
в памяти, Лунёв не чувствовал ни страха, ни раскаяния, — он смотрел на гробницу с ненавистью, с обидой
в душе, с болью.
Старик долго, пристально, проницательно посмотрел на свою дочь, как будто хотел прочесть что-то сокровенное
в ее
душе, глубоко вздохнул и согласился
вызвать к себе на днях и поговорить побольше с молодым человеком.
Самого слабого биения жизни нет
в его
душе, только зевоту и тяжкую скуку
вызывают его мертвые христианские добродетели.
В атмосфере буйно-радостной и напряженно-страдающей жизни, которою трепещет «Война и мир», Борис
вызывает прямо недоумение: для чего это замораживание бьющих
в душе ключей жизни, для чего эта мертвая карьера? Каким-то недоразумением кажется это, каким-то непонятным безумием. Как
в восьмидесятых годах Толстой писал
в дневнике: «Все устраиваются, — когда же начнут жить? Все не для того, чтобы жить, а для того, что так люди. Несчастные. И нет жизни».
В жизненно-сильной
душе аполлоновского эллина это сознание
вызывает какую-то своеобразную примиренность и торжественную решительность.
И чудовищная трагедия эта не
вызывала в слушателях недоумения, она будила
в их
душах божественный отклик, созвучное настроение.
Они вырвутся вулканическими взрывами, сшибутся, завьются вихрями и
в клочья разнесут бессильную
душу, посмевшую
вызвать их из глубин.
Сам Дмитрий
в восторге от своего поступка. Но что
вызвало этот поступок? Только ли «искра божия», вспыхнувшая
в разнузданном хаме? Или, рядом с нею, тут было все то же утонченное нравственное сладострастие, которого здоровой крови даже не понять: «Вся от меня зависит, вся, вся кругом, и с
душой, и с телом. Очерчена». А он, как Подросток
в своих сладострастных мечтах: «они набегут, как вода, предлагая мне все, что может предложить женщина. Но я от них ничего не возьму. С меня довольно сего сознания».
Сидели за столиками люди
в пиджаках и
в косоворотках, красноармейцы, советские барышни. Прошел между столиками молодой человек
в кожаной куртке, с револьвером
в желтой кобуре. Его Катя уже несколько раз встречала и, не зная, возненавидела всею
душой. Был он бритый, с огромною нижнею челюстью и придавленным лбом, из-под лба выползали раскосые глаза, смотревшие зловеще и высокомерно. Катя поскорей отвела от него глаза, — он
вызывал в ней безотчетный, гадливо-темный ужас, как змея.
Рассказала о допросе, и что она им сказала. И вдруг все кругом замерли
в тяжелом молчании. Смотрели на нее и ничего не говорили. И
в молчании этом Катя почувствовала холодное дыхание пришедшей за нею смерти. Но
в душе все-таки было прежнее радостное успокоение и задорный
вызов. Открылась дверь, солдат с револьвером крикнул...